Свадьба
Музыка Валентина Дубовского,
стихи Дмитрия Кедрина

Царь Дакии, господень бич, Аттила, –
предшественник Железного Хромца,
рождённого седым, с кровавым сгустком
в ладони детской, – поводырь убийц,
кормивший смертью с острия меча
растерзанный и падший мир, работник,
оравший твердь копьём, дикарь,
с петель сорвавший дверь Европы, –
был уродец.

Большеголовый, щуплый, как дитя,  
он походил на карлика, и копоть
изрубленной мечами смуглоты
на шишковатом лбу его лежала.
Жёг взгляд его, как греческий огонь,
рыжели волосы его, как ворох
изломанных орлиных перьев. Мир
в его ладони детской был – как птица,
как воробей, которого вольна,
играя, задушить рука ребёнка.

Водоворот его орды кружил
тьму человечьих щеп, всю сволочь мира:
германец – увалень, проныра – беглый раб,
грек – ренегат, порочный и лукавый,
косой монгол и вороватый скиф
кладь громоздили на её телеги.
Костры шипели. Женщины бранились.
В навозе дети пачкали зады.
Ослы рыдали. На горбах верблюжьих,
бродя, скисало в бурдюках вино.
Косматые лошадки в тороках
едва тащили, оступаясь, всю
монастырей разграбленную святость.
Вонючий мул в очёсках гривы нёс
бесценные закладки папских библий,
и по пути колол ему бока
украденным клейнодом – царским скиптром –
хромой дикарь, свою дурную хворь
одетым в рубища патрицианкам
даривший снисходительно… Орда
шла в золоте, на кладах почивала.

Один Аттила – голову во сне
покоил на простой луке седельной,
был целомудр, пил только воду, ел
отвар ячменный в деревянной чаше,
он   лишь один – диковинный урод –
не понимал, как хмель врачует сердце,
как мучит женская любовь, как страсть
сухим морозом тело сотрясает.
Косматый волхв славянский говорил,
что, глядя в зеркало меча, Аттила
провидит будущее, тайный смысл
безмерного течения на Запад
азийских толп… И впрямь Аттила знал
судьбу свою – водителя народов.
Зажавший плоть в железном кулаке,
в поту ходивший с лейкою кровавой
над пажитью костей и черепов,
садовник бед, он жил для урожая,
собрать который внукам суждено!

Кто знает – где Аттила повстречал
прелестную парфянскую царевну?
Неведомо! Кто знает – какова
она была? Бог весть! Но посетило
Аттилу чувство, и свила любовь
своё гнездо в его дремучем сердце.

В бревенчатом дубовом терему
играли свадьбу. На столах дубовых
дымилась снедь. Дубовых скамей ряд
под грузом ляжек каменных ломился.
Пыланьем факелов, мерцаньем плошек
был озарён тот сумрачный чертог.
Свет ударял в сарматские щиты,
блуждал в мечах, перекрестивших стены,
лизал ножи… Кабанья голова,
на пир ощерясь мёртвыми клыками,
венчала стол, и голуби в меду
дразнили нежностью неизреченной!

Уже скамейки рушились, уже
ребрастый пёс, пинаемый ногами,
лизал блевоту с деревянных ртов
давно бесчувственных, как брёвна, пьяниц,
сброд пировал. Тут колотил шута
воловьей костью варвар низколобый,
там хохотал, зажмурив очи, гунн,
багроволикий и рыжебородый,
блаженно запустивший пятерню
в копну волос свалявшихся и вшивых.
Звучала брань. Гудели днища бубнов,
стонали домры. Детским альтом пел
седой кастрат, бежавший из капеллы.
И длился пир. А над бесчинством пира,
над дикой свадьбой, очумев в дыму,
между стропил закопчённых чертога
летал, на цепь посаженный, орёл –
полуслепой, встревоженный, тяжёлый.
Он факелы горящие сшибал
отяжелевшими в плену крылами,
и в лужах гасли уголья, шипя,
и бражников огарки обжигали,
и сброд рычал, и тень орлиных крыл,
как тень беды, носилась по чертогу.

Средь буйства сборища на грубом троне
звездой сиял чудовищный жених.
Впервые в жизни сбросив плащ верблюжий
с широких плеч солдата, он надел
и бронзовые серьги, и железный
венец царя. Впервые в жизни он
у смуглой кисти застегнул широкий
серебряный браслет, и в первый раз
застёжек золочёные жуки
его хитон пурпуровый пятнали.

Он кубками вливал в себя вино
и мясо жирное терзал руками.
Был потен лоб его. С блестящих губ
вдоль подбородка жир бараний стылый,
белея, тёк на бороду его.
Как у совы полночной, округлились
его вином налитые глаза.
Его икота била. Молотками
гвоздил его железные виски
всесильный хмель. В текучих смерчах – чёрных
и пламенных – плыл перед ним чертог.
Сквозь черноту и пламя проступали
в глазах подобья шаткие вещей
и рушились в бездонные провалы!

Хмель клал его плашмя, хмель наливал
железом – руки, темнотой – глазницы,
но с каменным упрямством дикаря,
которым он создал себя, которым
он в долгих битвах изводил врагов,
дикарь борол и в этом ратоборстве:
поверженный, он поднимался вновь,
пил, хохотал, и ел, и сквернословил!

Так веселился он. Казалось, весь
он хочет выплеснуть себя, как чашу.
Казалось, что единым духом – всю
он хочет выпить жизнь свою. Казалось,
всю мощь души, всю тела чистоту
Аттила хочет расточить в разгуле!

Когда ж, шатаясь, весь побагровев,
весь потрясаем диким вожделеньем,
ступил Аттила на ночной порог
невесты сокровенного покоя, –
не кончив песни, замолчал кастрат,
утихли домры, смолкли крики пира,
и тот порог посыпали пшеном…

Любовь! Ты дверь, куда мы все стучим,
путь в то гнездо, где девять кратких лун
мы, прислонив колени к подбородку,
блаженно ощущаем бытие,
ещё не отягчённое сознаньем!..

Ночь шла. Как вдруг из брачного чертога
к пирующим донёсся женский вопль…
Валя столы, гудя пчелиным роем,
толпою свадьба ринулась туда,
взломала дверь – и замерла у входа:
мерцал ночник, у ложа на ковре,
закинув голову, лежал Аттила.

Он умирал. Икая и хрипя,
он скрёб ковёр и поводил ногами,
как бы отталкивая смерть.
Зрачки остекленевшие свои уставя
на ком­то зримом одному ему,
он коченел, мертвел и ужасался.
И если бы все полчища его,
звеня мечами, кинулись на помощь
к нему, и плотно б сдвинули щиты,
и копьями б его загородили, –
раздвинув копья, разведя мечи,
прошёл бы среди них его противник,
за шиворот поднял бы дикаря,
поставил бы на страшный поединок
и поборол бы вновь… Так он лежал,
весь расточённый, весь опустошённый
и двигал шеей, как бы удивлён,
что руки смерти крепче рук Аттилы.
Так сердца взрывчатая полнота
разорвала воловью оболочку –
и он погиб, и женщина была
в его пути тем камнем, о который
споткнулась жизнь его на всём скаку.

Мерцал ночник. И девушка в углу,
стуча зубами, молча содрогалась.
Как спирт и сахар, тёк в окно рассвет,
кричал петух. И выпитая чаша
у ног вождя валялась на полу,
и сам он был – как выпитая чаша.

Тогда была отведена река,
кремнистое и гальчатое русло
обнажено лопатами, – и в нём
была рабами вырыта могила.
Волы в ярмах, украшенных цветами,
торжественно везли один в другом –
гроб золотой, серебряный и медный.
И в третьем – самом маленьком гробу –
уродливый, немой, большеголовый,
покоился невиданный мертвец.

Сыграли тризну, и вождя зарыли.
Разравнивая холм, над ним прошли
бесчисленные полчища азийцев,
реку вернули в прежнее русло,
рабов зарезали и скрылись в степи.

И чёрная заплаканная ночь,
в оправе грубых северных созвездий,
осела крепким угольным пластом,
крылом совы простёрлась над могилой.